Нина поняла. Дружески положила руку парню на плечо:

— Не сердись. Он так… Не подумав…

— Я… не сержусь, — выражение лица Михаила, обычно добродушное и чуть наивное, полностью опровергало слова. — Я только… буду… этим, как его?.. Яхтсменом. И плавать выучусь! Вот!

Нина пристально посмотрела на него. Было сейчас в парне что-то такое, от чего мешковатый увалень Семихатка предстал в ином свете. «А, пожалуй, действительно будет», — вдруг подумала девушка.

Но Михаил уже отвернулся от нее, застеснявшись своей вспышки. Взял электрод, опустил щиток: пора приниматься за работу. Нина пошла к себе.

Михаила еще раз оторвали от дела. Подошел докмейстер Остап Григорьевич. Залихватски сдвинутый на правое ухо берет, смуглое лицо, усы цвета перца с солью делали коренного украинца похожим на оперного тореадора.

Спросил:

— Чего с этой цацей беседовал?

Михаил прекратил работу, недобро посмотрел на докмейстера. Ответил вопросом на вопрос:

— С какой?

Плохое слово о Нине очень обидело его.

— С Иванченко Костей.

— А! — вздохнул облегченно. — Почему он цаца?

— Как же: молотом не бьет, рубанком не строгает, только монету получает.

— Не понимаю, — пожал плечами Михаил. Лицо его стало недоуменным и, как обычно, наивным.

— Понимать нечего, — сердито ответил Остап Григорьевич. — Был сварщиком, на моем доке работал тоже. Потом парусным спортом увлекся, призы хватать начал.

— Разве ж это плохо?

— Погоди, чего картину гонишь! Я и не говорю — плохо. Негоже то, что с ним сделали. Перевели на липовую должность, за котельным цехом числится, а в натуре день-деньской в яхт-клубе лодыря гоняет, кроме спорта ничего знать не хочет. Понял теперь?