Мой отец был ученым, историком. Свободно владел несколькими романскими языками, и все эти крепости, костелы, соборы были его жизнью. Во мне живет странная, непонятная тоска по старине, тяга к архитектуре древних строений.
— …представляет большую историческую ценность. Во время Великой Отечественной войны замок сильно пострадал, но государство все же решило реставрировать этот памятник…
«…вать… от… ник…» — поет эхо.
В войну отец имел бронь и в первые два года не смог уехать на фронт, хотя и рвался. Военную форму он надел в середине сорок третьего.
— Вот здесь размещался орган. Во всю стену. Замок босых кармелитов считался…
Отец погиб весной сорок четвертого, а дома остались его тетради, исписанные мелким торопливым почерком. Когда я подрос, мать иногда разрешала мне читать их. В одной я и прочел слова: «Замок босых кармелитов». Запомнились они, видно, потому, что странно как-то, когда в замке обитают босые люди. Замок построили, а башмаки сшить не могли. Ну, летом еще куда ни шло, а зимой? Стараюсь вспомнить, что там еще было написано о замке, и не могу. Что-то об иезуитах, о Речи Посполитой, о Ватикане. Нет, не помню.
Только еще одно: на тетради стояла дата — 1940 год. Это одна из последних довоенных работ отца.
— А есть ли еще замки босых кармелитов? — спрашиваю я парня-сторожа.
— Не знаю, не скажу. А вы попробуйте заглянуть сюда как-нибудь днем. Здесь ученый из Киева работает, руководит предварительным восстановлением, или что-то вроде этого. Он знает. Да, чуть было не забыл! Хотите, рыцарский меч покажу?
Еще бы! Мы направились за Ильей (так звали нашего гида) под входные своды и остановились перед боковой дверью, современной, небрежно сбитой из свежих досок. В небольшой кладовке стоят на полу ведра — одно в другом, как стаканчики из-под мороженого, — валяются заляпанные известью металлические треугольники — мастерки. Илья снимает со стены меч. Вот он — семнадцатый век. Щербатый и ржавый. На прямой тонкой ручке торчат черные гвозди-заклепки, — видно, деревянной или костяной была эта ручка. Да вот не уцелела, а сам меч еще крепок — не шелушится ржа, зазубрины остры, коварны, грозятся постоять за себя.