Фарадж Мурадов ничего не ответил, закурил. Заговорил после того, как докурил до конца.
— Ты совсем не изменился, Кафар, — улыбнулся он школьному приятелю. — Все такой же, как в деревне был. Я, конечно, характер имею в виду, характер, а не внешность. Про внешность-то что говорить — совсем поседел.
— Да и ты поседел, ни одного черного волоска на голове.
— Правда? — Фарадж с улыбкой провел рукой по голове и поднес ладонь, как зеркало, к лицу. — Ни одного седого волоска не вижу!
Оба от души рассмеялись.
— Как дети? — спросил Фарадж. — Растут?
— Да выросли уже, Махмуд на последнем курсе народнохозяйственного.
— Да что ты? Молодец!
— Чимназ в прошлом году школу кончила, поступала в медицинский, да не прошла, баллов не хватило.
— Ну ничего, в прошлом году не поступила — бог даст, в этом поступит.
— Посмотрим. Она теперь на факультет английского языка готовится, раздумала врачом быть.
— Квартирой доволен?
— Доволен, большое спасибо.
— Ты, кажется, три комнаты получил?
— Три. В центре города. И веранда есть.
— Это, если не ошибаюсь, в старых домах?
— Не ошибаешься.
— Эти старые дома просто прелесть: комнаты высокие, просторные…
Затрезвонил на столе один из телефонов. Фарадж снял трубку.
— Заходи минут через десять, — говоря это, Фарадж Мурадов посмотрел на Кафара, и Кафар встал, едва дождавшись, пока друг положит трубку.
— Ну, так как же, Фарадж? Побеседуешь с моим начальством? — спросил на прощание.
— Посмотрим, что можно будет сделать, — ответил Фарадж, стараясь не встречаться с ним глазами.
Кафар выговорился, излил душу, и теперь ему полегчало — он шел, насвистывая, как всегда, когда у него бывало хорошее настроение. Свистел он, надо сказать, мастерски.
Вернувшись на участок, он не удержался, торжествующе рассказал Ягубу о своей беседе с секретарем райкома. Ягуб мрачно смотрел на него, но не сказал ни слова. Потом исчез куда-то минут на десять — пятнадцать и, вернувшись, беспричинно засмеялся Кафару в лицо. Смеялся и ничего не говорил, только тыкал в его сторону пальцем: ой, мол, не могу без смеха смотреть на этого простака. Удгел он, так ничего и не сказав Кафару.