— Зачем пришел? — спросил я. — Мало тебе досталось?

— Я пришел за Тицей.

Голос у него был скрипучий, надтреснутый, с какой-то непривычной хрипотой — скрежет, а не голос.

— Опоздал, браток. Нынче ночью увезли Тицу. Нету ее.

— Врешь! Тут она! — прорычал он. — Запертая сидит в дальней светелке. Зачем обманываешь, друг?

— Говорят тебе, увез ее Жинга! — обозлился я. — Увез к чертям собачьим!

Кирьяк долго пытливо смотрел на меня, потом, отстранив рукой, вошел в калитку и тут же исчез, будто растворился в темноте. Я даже сообразить ничего не успел, как он очутился во дворе. Я кинулся за ним, переполошив собак. Во дворе его было не видать. Вдруг я заметил, как он с ловкостью кошки взбирается по стенке на крышу хозяйского дома. Я хотел броситься к нему, удержать, но на пороге появилась хозяйка, простоволосая, сонная, в нижней рубахе и босая.

— Эй! — крикнула она мне. — Что у тебя? Почему собаки брешут?

— А шут их знает! — ответил я ей. — Лошадки потревожили. Буйные они еще, малолетки-то…

Хозяйка решила сама проверить, зашлепала к конюшне. Я обомлел. Не соображая, что делаю, я преградил ей дорогу.

— Да я их уже усмирил! Две там больно норовистые. Так, может, их к коновязи…

— В сарай сведи, — прервала она меня. — Да покрепче привяжи, накоротко, чтобы не сорвались…

Она сладко зевнула, потянулась так, что косточки хрустнули, и пошла обратно в дом. Я отправился в конюшню к лошадям. Но не успел и шагу ступить, как услышал ее истошный крик. Я обернулся — и замер, будто прирос к месту. Над гребнем крыши, разгоняя тьму, поднимался летучий вихрь огня, и над всей поймой разнесся победный клич:

— Красный петух! красный петух! красный петух!