Отец, принимая подарки, радовался: знать, образумился Петря, усовестился, проснулось в нем сыновье чувство…

Как только Петря с Аной переступали порог, Марин молча уходил в другую комнату. Не землю он боялся потерять, противна ему была братнина жадность, обряженная в лживые слова любви. Иной раз так и подмывало взять брата за шиворот и вышибить его головой дверь. Да терпел, не хотелось умирающего огорчать: пусть думает, что помирились его сыновья…

А Петря, оставшись наедине со стариком, принимался за свое:

— К лету, батя, ребеночек у нас должен народиться. Вот оно как!.. — начинал он издалека. — Тяжело, поди, с ребеночком будет, при новых-то порядках, не хватит достатку… Себя кое-как кормим. Ответственность отцовская должна быть… Ох, как пригодился бы нам еще клочок землицы…

— Нету. Все отдал. Откуда еще возьму? — глухо обрывал старик.

Волком глядел сын на отца, понимал: зря усердствует, зря гостинцы носит, ничего от хрыча не добьется. И закипала в нем ядовитая злоба, отравляя душу и сердце. Схлестнуться бы ему с Марином, от него вся незадача, да с ним только свяжись, он спуску не даст. Вот и приходится носить все в себе, помалкивать… Э-эх!..

Всю ночь Петря не сомкнул глаз. И так и этак прикидывал, как бы ему отца переломить. Всю ночь просидел с лампой — при свете вроде и думается яснее. За каждую мысль хватался как утопающий за соломинку, извелся, зубами скрежетал от бессилия, но так ничего путного и не выдумал. Ана спала всю ночь, спала как убитая, а утром, проснувшись, еще и обозвала его никудышником. Петря злобно уперся глазами в пол, будто от него исходила обида, будто он виновник всему. Потом запил и пил жестоко весь день. Неделя такого пьянства — и нет человека, издохнет как собака.