На другое утро Ана встала, видит — нет Петри. Огляделась по дому — ни шубы, ни сапог, страшно ей стало. Кинулась она во двор, да так и застыла на пороге перед беснующейся метелью. Разбушевавшийся ветер взъерошил снега в поле и гнал с визгом и воем по всей длинной деревенской улице. Петря под навесом налаживал в дорогу сани.

— Ополоумел мужик! — закричала Ана и бросилась к нему напрямик через сугробы. — Ты куда собрался?

— В город! — буркнул в ответ Петря, засовывая под солому бутылку ракии. — Там у меня адвокат знакомый. Привезу сюда, может, он хрыча-то обломает… А мы заплатим, чего стребует…

Ветер налетел на кровлю, наворошил снега и кинул под навес. За воротами, в поле, метель раскинула широкую ведьмину фату.

— На верную погибель едешь! — запричитала жена. — Одумайся! Волки кругом! Меня бы пожалел! Повремени чуток, утихнет метель…

Не нуди! — оборвал Петря. — Оба топора при мне, теперь сам черт не страшен. Сойди с дороги!

Он щелкнул кнутом, выехал за ворота и помчался по завьюженной деревенской улице.

Соседи, завидя его, только головой качали:

— Вот пустошный мужик! Чуть выпьет — и ну куражиться!

Весь день Ана просидела с пряжей подле больного. Только раз отлучилась, пообедать, и тут же назад. Марина дома не было, уехал он в далекий заозерный хутор за священником, припомнил все ж, где попа найти, а то и часа не проходило, чтобы старик с тяжким вздохом не повторил: «Причаститься бы…» Подступали сумерки; Петри все не было. Виделся он Ане лежащим в поле, на окровавленном снегу, добычей волков. «Пресвятая богородица, помилуй нас», — непрестанно шевелились ее губы. Свекор стонал от боли, ворочался, дрожа от озноба, кутался в одеяла, не в силах угреться. С гадливым страхом поглядывала Ана на его плешивую, с венчиком сивых волос голову и нехотя откликалась на зов, хотя он редко о чем просил.