— Потерпи, полегчает, — безучастно твердила она. — Полежи смирно, оно и отпустит…

А сама сидела как на иголках, подбегала всякий раз к окну, за которым выла метель и носилась по заснеженной пустынной улице. Петри все не было и не было. Ничего с им, бугаем, не сделается, утешала она себя. Но беспокойство не отступалось.

— Все за грехи мученье, — проговорил старик.

Ана вздрогнула. На дворе звонко всхлипнули колокольцы, и сани остановились, на крыльцо ступили двое: Марин и батюшка Пэскуц. Ана, встрепенувшись как ото сна, побежала отворять. Тут же следом подкатили и другие сани. Ана вышла встретить мужа. Синий от холода, злой как черт, он с трудом выбрался из саней и еле держался на ногах. Вид у него был побитый.

— А адвокат где ж? — спросила Ана, чувствуя, как к горлу подкатывает ненависть.

С минуту она глядела на мужа ледяным, замораживающим взглядом, не в силах произнести ни слова.

— Ах ты, пьяная рожа! — выдавила она наконец. — К адвокату и не ездил, в корчму завернул! Никудышник!

Последняя капля переполнила чашу терпения: Петря обезумел. Тяжелым звериным огнем полыхнуло из-под заиндевелых ресниц. Как разъяренный медведь, обрушился он на Ану и молотил, молотил, молотил кулаками, покуда она мешком не рухнула к его ногам.

— Измываться! Надо мной! — орал он, не помня себя от бешенства. — За дурачка меня держишь? Спятил я в такую метель из дому переться? Адвокат тебе понадобился, сама и поезжай!..

Ана переносила побои стойко, увертывалась, прикрывала лицо руками, тихо охала. Напоследок Петря пнул ее так, что она откатилась к стене, на солому. Он выпряг лошадей, тщательно обтер им бока. Лицо у него заколело от мороза, руки плохо слушались. День выдался — хуже некуда. Петря готов был выть от злости. Адвокат сказал ему: «Притащил бы старика сюда, мы бы дело и обтяпали. А как — это уж моя забота! Кто платит, тот получает».