Держась за стенку, Ана поднялась, потерла ушибленное плечо, ненависть ее, казалось, не угасла.

— Ну! — угрожающе прорычал Петря, как бы желая сказать: навязалась на мою голову! Но вместо этого спросил, кивнув на дверь: — Не издох еще?

Все бы он сейчас отдал, самое душу дьяволу не пожалел, лишь бы гнил старый хрыч давно в могиле.

— Живой, — отозвалась Ана. — Поп у него, пойдем и мы.

Ведьма она сущая, эта Ана, ничто ее не берет — ни побои, ни ласка, знай сзое гнет, утроба ненасытная!

Батюшка Пэскуц присел на кровать, ряса его благоухала базиликом, дешевыми свечами и ракией: он только-только вернулся с крестин. Ана и Петря смиренно поклонились ему, он с улыбкой кивнул в ответ и вновь оборотился к старику.

— Что, Мироша, пришел и наш черед? — спросил он, пришепетывая.

Лицо Марина страдальчески сморщилось, поп заметил свою оплошность, успокоил:

— Ну-ну, ничего, может, оно еще и обойдется… Вы уж ступайте, оставьте нас…

Все трое вышли в сени.

Марин закурил и, жадно затягиваясь, молчал. Глаза у него еще больше ввалились, резче обозначились скулы. Сколько ни приучал он себя к мысли, что смерть не обойдет их дом стороной, свыкнуться с ней не мог, все берег надежду.

— Теперь хана, — нарушил молчание Петря. — Раз поп говорит, так и есть. Попы, они в этом деле ученые…

— Помучается еще, — возразила Ана. — Не может он нас в обиде оставить…

Марин растоптал недокуренную сигарету, схватил Ану за плечи и выставил на мороз.

— И ты уйди, добром прошу, — едва слышно сказал он брату, оставляя дверь открытой.

И вернулся к больному. Батюшка, прощаясь, уже надевал кожух, надел кожух и Марин. Ана видела из окошка, как сани выехали со двора и заскользили по дороге на озеро, к хутору, и, не теряя времени, помчалась к свекру. Петря уже топтался возле отцовой кровати и канючил: