— Это как же?

— Не знаешь? А Никишка Салин. Вот твой и бог. Сколько он от твоей земли-то тебе нынче хлеба дал?

— А какое твое дело?

— Законное. А ну-ка, садись, товарищ Валаева, записывай каждый его ответ, чтоб он сказки не рассказывал. Ты, я вижу, дед, сказочник?

— А чего ты ко мне пристал?

— Ты-то мне не нужен, мне до твоего бога добраться. Исполу убирает?

— Ну, исполу.

— Точно. Пиши: Никифор Салин убирает мне землю исполу.

— Зачем же писать? Брось, не пиши! — Чугунок подскочил к Анютке.

— Папаша, не настраивайся. Мы учитываем боговы излишки, а ты здесь при чем?

— А кто мне на весну пахать будет? Вот здесь при чем!

— Спашем.

— А ты ручаешься?

— Головой, со всеми рыжими волосами.

— Ух ты, едовитый! — отошел Чугунок.

— Урожай был, примерно, сам-шест, сам-сем, пудов семьдесят с десятины, а засеву у меня было три десятины…

— Откуда три?

— Пиши, пиши, товарищ Валаева.

— Откуда три, я тебя спрашиваю!

— Папаша, ты, я вижу, вор, жулик. Да-да. Украл у своего государства полдесятины, так и ладно?

— Это ты откуда?

— Ваш прежний председатель сознался.

— Я тут, ей-богу, не виноват, я, как все… Товарищ Сорокопудов, не пиши, не надо про это. Не пиши вором!

— Милый человек, это я к разговору. Этого не напишем. Так, значит, бог-то твой забрал у тебя сто пудиков хлебца… Это хорошо. Пиши, товарищ Валаева, пиши.

Чугунок стоял в смущеньи.

— Сто пудов! Это можно купить корову, кобылу, сапоги, — дразнил Сорокопудов.

Чугунка начинала забирать давнишняя обида на эти сто пудов. Обида, которую скрывал он от самого себя, и только сейчас понял, что она есть. И гложет сердце больно и бередит.

— Эх ты, а еще седой. У твоих детей кусок хлеба изо рта вырывают, а ты спасибо говоришь!