На прииске знали, что Костерин совсем беспричинно невзлюбил Раису Матвеевну. А что было делать? Не назначать же из-за такой мальчишеской неприязни другого бригадира. Азначеев, секретарь партбюро, узнав про такое дело, наказал Краюшкину:

— Ты у нас один коммунист в смене — присмотри за Костериным. И Смехову скажи. Держите в узде мальчишку! Чтобы Раису не смел обижать!

Смехов и Краюшкин старались, как умели, ограждать Раису от наскоков Костерина. Не всегда это удавалось...

Однажды в понедельник Костерин приказал всем остаться после смены. Объявил собрание открытым и предложил обсудить поведение члена бригады товарища Окуневой.

— Какое такое поведение? — удивился Краюшкин.

Смехов искоса наблюдал за Костериным, — как наблюдают за мухой, надоевшей своим жужжанием.

— Вы про вчерашнее, Борис Сергеич? — робким, упавшим голосом спросила Раиса Матвеевна.

— Да. Про вчерашнее. Докуда нам, в самом деле, все это терпеть? Вчера все люди, как люди, а ты... Даже не знаю, как и назвать... Азначеев меня встречает и говорит: «Всем хороша ваша бригада, только на культурные мероприятия плюете. Почему Окунева с нами на оперу не поехала?» Вот я и спрашиваю: почему?

— Я тоже не поехал, — сказал Смехов.

— Ты — изобретатель. Тебе можно, изобретением занимался. А у Окуневой какие дела?

— Ребятишки у меня, Борис Сергеич. Обшить, обмыть, — сказала Раиса. Губы у нее дрогнули.

— Вечно у тебя ребятишки! Не малолетки, могли день одни прожить. А теперь плакало наше знамя! Из-за тебя почету лишаемся. Понятно тебе это или нет?

— Понятно, — понурилась Раиса.

Работница она была старательная, работала много и самозабвенно, иногда даже подменяла машиниста на землесосе или вставала за монитор. Здоровье имела крепкое, силы много, и силы неженской, а вот постоять за себя не могла и не умела. Все ей казалось, что она виновата перед людьми, виновата и тем, что внешностью не удалась, и ума-то не больно много, и слова-то людям сказать не может.