Сама вчера вбежала, схватила за уши: "Сейчас на тебя смотрела из окна: какого же красавца я произвела! Только не пропади, сынок, ты в этой жизни… Добейся! Стань кем-нибудь!"

Под разговор с соседкой, доносящийся из сада, размеренно качал бицепсы, глаз не спуская с красной фигуры, мякишем приклеенной к зеркалу. Человек, которого срисовал (за вычетом половых органов) с "Атласа анатомии", стоял с невозмутимым видом и без кожи. Латинские названия, которыми был окружен, как паутиной, пунктирными линиями соприкасались с мышцами. Были б конечности короче, он уже бы наработал такую у локтя – brachioradialis.

Очень он хотел такую – чтоб вздувалась.

Лом. Вместо "блинов" колеса вагонетки, прикаченные с территории ремонтных мастерских. Присобачил фиксаторы, чтоб не съезжали. Перехватив штангу, поставил на крашеные половицы и закатил под кружева застеленной кровати.

Вернувшись из сарая, где устроил душ, зачесал кудри и со вздохом уселся за учебник по обществоведению.

Потом увлекся.

…Примитивная неразвитость общественных отношений родового строя обуславливает то положение, когда, как писал Энгельс, "люди неотличимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности".

За окном раздался голос.

Вздрогнув всем корпусом, затрясся в ужасе: "А-а-а!"

– Чего ты? Это ж я.

– Ну что?

– Ты матери не нукай! Видела сейчас твою Распрекрасную. Засосы свои замазала.

– Какие засосы?

– А после выпускной гулянки вся шейка была – я что, не говорила? Конский хвост навязала. На пляж пошли с девчатами. Хлюпики с ними какие-то из города, студенты вроде.

– Во-первых, не моя…

– Да? С пятого класса сохнешь. Думаешь, матери приятно?

– А во-вторых: ты лучше так не появляйся.

– А то что?