Четыре года прошли как один день. В Качканар не тянуло (у нас с тещей к тому же были нелады), а стало тянуть немножко на родину, в Хорошаевку. Вспомнил Фросю Горлову, ее угощения… Мать вспомнил — одна она жила. Очередь на квартиру была еще далеко, и я подал заявление на расчет.

Вернулся, значит. Встретил меня председатель Бирюков — он и нынче у нас — и говорит: «Хорошо, что вернулся, нам шоферы нужны». — «Какую машину даете?» — спрашиваю. «Пока, — говорит, — сядешь на пожарную, а как получим новую, дадим ее».

Пожарная так пожарная, думаю, лишь бы деньги платили.

Написал Галине: «Приезжай». Отвечает: «Боюсь. Лучше ты возвращайся. Сын ведь без отца растет, а ты не думаешь о последствиях».

А я о них действительно сроду не думал. И еще раз написал: «Не хочешь — как хочешь. Но мне и здесь хорошо».

Да. Бирюков, значит, свое слово сдержал, на новую машину посадил, хоть и с оглядкой: «Замечу выпившим за рулем — отберу».

Не заметил — не успел. Уголь я Фросе привез, ну, малость и позволил. А когда машину в гараж гнал — корова из-за кустов. Давить — не давить? Мне бы резко затормозить, а я не сообразил и свернул, врезался в ракиту. Как еще сам жив остался…

Вот в то лето мы последний раз и виделись с тобой. Я как раз машину ремонтировал. Помнишь?

Я ее, кстати, так и не отремонтировал. Перешел снова на пожарную.

Назло матери, с которой ругался до матюков, женился на Люське Дамаевой.

Но романтик по-прежнему жил во мне. Бросил все-Люську, второго сына, мать — и в путь. Решил затеряться, не поддерживать связи ни с друзьями, ни со знакомыми, ни с братьями-сестрами.

И знаешь, где я оказался? В Уренгое. В газете на вокзале про него вычитал и поехал. Нынче про этот городишко весь белый свет наслышан.

Так тринадцать лет безоглядно и путешествовал…