Весь свет тогда для него вдруг наполнился верой, будто это единственная и навсегда любовь.

О распахнутая, ничего ещё не знающая юность, где томление переходного возраста становится ошибкой, пока бурелом не врывается, чтобы с корнем вырвать четверть века! Стихия непредвиденна, неумолима! Подавленный ею, человек ошарашен, растерянно цепляется за соломинку, ища в себе все за и против, пытаясь ухватиться за что попало, чтобы не сойти с рельсов привычного быта, не рухнуть в бездну.

Каждый день, словно спасательный круг, ему, барахтающемуся в сомнениях бытия, бросала и вытаскивала на поверхность, будто отключая на искусственное дыхание, работа.

На работе был слишком решителен, а в быту вял, стеснителен, добр. Средь его маеты и бесправия при каждой из них две женщины боролись за него, как могли, и каждая, считая себя правой, могла спокойно и быстро решить проблему.

Он понимал, что рано или поздно они сойдутся, как поезда из школьной задачки. И тогда беда погребёт всех, а главное, ту, которой он дарил этот тревожный год, не сознавая, что снова вошла в его жизнь очередная ошибка переходного возраста.

Он был далеко не преклонного возраста, но дед, и впервые чей-то неверный профиль, изящный поворот мятущейся женской грации стали сначала удивлять его, потом раздражать, наконец, манить, как что-то впервые увиденное, влекущее, словно глоток воздуха, напоенного распускающимися почками клейкой весенней прозелени. Он снова поверил в единственное и навсегда обретённое чувство, дающее гармонию, где единение души и тела есть забвение, покой, разум, всё то, что в сравнении с мелочным бытом его большой семьи вырастало в гигантский смерч, уносящий и разбивающий вдребезги прошлое.

Он рвал путы. Начал с перемены места работы, оберегал не себя её. Перешёл в другое учреждение, а сам по-прожнему спасался от мучающего вопроса, надеясь на логическое теперь завершение: иная работа иная жизнь.