Он посмотрел назад. Там, вдали, темнеет громадина новой кузни. Виден пустынный пролет, длинный, как улица. И по-прежнему в конце его тускло желтеет лампочка. А под ней, покорно согнув могучую чугунную выю, – молот.

Старый кузнец смотрел на него с минуту. Тихонько выругался. Повернулся и зашагал обратно.

Он возвращался прежним путем, мимо башенных кранов, с головой окунаясь во мрак, мимо трубчатых лесов, покрываясь чересполосицей света и тени, мимо старой липы, мимо забора, из-за которого могучие ели посылают волны хвойной свежести, мимо новой столовой, новой токарной, старой кузни. Он шел и старался ни о чем не думать. Подобно тому как раньше он отстранял от себя мысли о том, почему он бежит из кузни, так сейчас он запрещал себе думать о том, почему он возвращается туда. Возвращается – и все.

Слижюс и три кузнеца давно издали наблюдали его. Когда он приблизился, они отступили в тень.

Дойдя до молота, Нарбутас вздохнул с облегчением. Он скинул пальто и со снисходительной ласковостью потрепал молот по холодной станине, как треплют по загривку пса. Потом раздул горн, подбросил кокс, раскалил брусок и начал ковать крюк.

Слижюс стоял в воротах новой кузни и никого туда не впускал. Только Стефан Зайончковский и Саша Копытов тихонько подобрались к молоту и издали наблюдали. Вернувшись, Стефан сказал Слижюсу с оттенком одобрения в голосе:

– Антанас борется с тем молотом, как патриарх Иаков с богом.

Копытов рассмеялся.

– Чудило ты, Стефан! Он же борется с собой. Он же сам себе бог.

Нарбутас был очень осторожен. Эскиз лежал перед ним. Он не пережег металла, и не забыл очистить его от окалины, и в пору закончил ковку.

Но он забыл другое. Он забывал простейшие вещи. Он упустил из виду усадку металла, то есть его свойство, остывая, уменьшаться. И крюк потом сам себя догнул на глазах раздосадованного Нарбутаса. Крепкий-то он получился крепкий, но какой-то сдавленный, ни в какие допуски не лезет.