Какое же право имел Николай Корсаков, молодой инженер, сомневаться в справедливости его слов?

Он принудил себя слушать Арсентьева, но с первой же фразы мысли снова закружились, свернули в сторону.

«К вопросу о влиянии того-то и того-то на построение круговых диаграмм». А зачем нужны эти круговые диаграммы? Ведь мы ими никогда не пользуемся. Вот их, действительно, жизнь не требует. «К вопросу о влиянии…» — усмехнулся Николай, — голая, мертвая теория. «Да ведь Арсентьев просто кабинетный книжник», — неожиданно для себя подумал он. Подумал и спохватился. Так ли это? Но мысль была не случайной, она уже неслась, обрастая прошлыми сомнениями, выворачивая из недр памяти забытые наблюдения. Арсентьев не любил и не умел заниматься экспериментом. Опытное доказательство не имело в его глазах никакой цены. С начала своей работы на объекте Николай особенно, остро ощущал этот недостаток начальника отдела. Арсентьев с пренебрежением отзывался о заграничных теоретиках и в то же время безропотно принимал на веру трескучую рекламу фирменных приборов. Непростительной, смешной стороной оборачивалась перед Николаем Корсаковым почтительная робость, с которой этот крупный ученый относился к американским инженерам. Раньше Николай считал, что Арсентьев презирает, с неохотой снисходит до порученного его отделу объекта. Теперь ему ясно, — Арсентьев боялся этой работы. Боялся потому, что она привела за собою жизнь. И стоило ему столкнуться с ее горячим, трепетным пульсом — он спасовал. Пусть пока чутьем, но Николай твердо знал, что Арсентьев не прав. И это поддерживало его. Ничего, что сейчас ему не найти веских возражений, зато и Арсентьеву его не убедить. Пройдет время, и нынешняя разумность доводов Арсентьева утратит свой смысл, как оставленный позади верстовой столб…