Там песня — мужичья, тягучая, там крик яростный, бессмысленный, там прямо в пыли валяется пьяный, здесь…

Весь город, как котел кипучий. Бьет все через край. Весь день бьет.

К вечеру — от города ленточками обозы:

— Через два дня уходят поезда.

В деревни, проститься с полями в последний раз, с избами прокопченными, родными…

А солдаты из казарм уже уходят. Медные трубы гремят грустный марш… и вой тяжкий виснет над толпой провожатых и слезы на всех лицах. Все, все застучало по новому.

А Боков Павел ходит пьяный — со всеми напился.

— Ты идешь?

— Не, я не иду. А у меня брат в Преображенском полку. Он, чай, уже бьет немца.

— Пей!..

— Ур-ра!..

И пьет, и поет, и плачет. А голос труба, рявкнет — всех перебьет, лошади пугаются, — вот какой голос у Павла Бокова. И полон двор у него дружков-приятелей и родных-знакомых. Всех собрал — пьют, поют, плачут.

В крутяге пошло все…

И дни за днями чередом, чередом безостановным, тянут, тянут, тянут…

Поезд за поездом с музыкой и плачем уходит из города куда-то в даль страшную…

И слез на вокзалах — моря и реки. И рев, и визг, и отчаяние.

А в церквах — и день и ночь молебны.

— Подай, Господи. Спаси, Господи.

Полиция носу на улицу не кажет, а все идет своим порядком — странным, как жизнь…

Двух недель не прошло, Боков приспособился: арбузы-то на его бакче как раз во-время поспели. Чуть утро — с возом к воинскому присутствию.

— Православные воины, вот арбузы красные.

И чередом идет православный воин за арбузами красными.

— Сколько?

— Пятак.

— Дорого.

— Да для тебя-то? Сколько дашь?

— Три копейки.

— Бери… Для воина, чтоб не уступить! Для защитничка?.. А будь ты…

— Го-го-го… Вот это наш.

— Бери. Уступлю. Бей немца…