Вернулся Коростелев. Вдвоем они просидели над картой больше часа. Решили ни в коем случае не ослаблять северный участок, хотя и был соблазн поддержать оренбургский гарнизон лишним батальоном, снятым с правого берега Сакмары.

— Нам еще придется усиливать северную группу, — заметил вполголоса Александр Алексеевич.

— За счет кого? — удивился Великанов.

— Может, за счет того же двести шестнадцатого полка.

— Это риск.

— Пойдем на риск, Михаил Дмитриевич. Кстати, двести шестнадцатый — крестьянский полк, а дерется не хуже рабочих полков.

Великанов сам хорошо видел, что корпус генерала Бакича тяжело навис над городом с севера, и стоит ему удачно форсировать Салмыш, приток Сакмары, как Оренбург окажется обойденным и с запада.

— Что ж, была не была, Александр Алексеевич.

— Разобьем колчаковский авангард на Салмыше, Фрунзе спасибо скажет.

— Куда махнули!

— Если уж Фридрих Великий не боялся двойного превосходства сил, то нам ли бояться тройного?

Они опять встретились взглядами. Но разве так сразу поймешь, всерьез это говорит или шутит Александр Алексеевич, умеющий скрывать любую тревогу в прищуренных глазах.

— Поймали вы меня на слове, — сказал Великанов.

— Да мы же нынче двумя полками отбили наступление двух корпусов.

— Они действовали вразнобой.

— Тем более надо поспешить, пока Дутов не договорился с этим Бакичем...

Коростелева вызвали в губком, к председателю Акулову, и Великанов остался наедине со своими противоречивыми раздумьями. Каждая встреча с комиссаром, членом партии с пятого года, настраивала его на мажорный лад. Откуда у Александра Алексеевича, сугубо, штатского человека, такая широта суждений в делах оперативных? Сегодня замахнулся даже на Колчака.