— Верно, Михаил Дмитриевич, верно, — сказал Акулов. — Но мы на крайний случай вооружаем еще несколько дружин.

— Спасибо, Иван Алексеевич. Буду иметь в виду.

В комнату быстро вошел Ломтев.

— Телеграмма из Сорочинского.

Гая Гай поздравлял командующего Особой Оренбургской группой Великанова и рабочие полки с первым мощным ударом по Колчаку и приказал немедленно представить отличившихся к наградам.

— Стиль торжественный, — улыбнулся Акулов.

— Замахивались на казачишек, а попутно ударили по верховному правителю! — весело поддержал его Коростелев.

Великанов понимал, что эти штатские люди, смело, взявшие на себя оборону города, до сих пор относятся к Гаю несколько противоречиво: они, конечно, помнят его сомнения в целесообразности защиты Оренбурга; но в то же время Акулов и Коростелев ценят, что за плечами Гая освобождение Симбирска, успешные бои на Волге, стремительный марш-бросок на Южный Урал. И похвала командарма так или иначе льстила им. К тому же со стороны всегда виднее. Занятые архитрудной обороной, всякий день отражая массированные атаки Дутова, они, может быть, и не задумывались о «первом мощном ударе по Колчаку», хотя Александр Коростелев заметил однажды в шутку, что Фрунзе спасибо скажет за Салмыш. Только теперь, после победы на Салмыше, их собственное дело приобрело иной масштаб: это уже не тактический эпизод на Восточном фронте, а в самом деле начало разгрома Колчака. Пусть все еще было впереди — самые черные, критические недели, но точка опоры оказалась верной. То был Оренбург, который нужно отстаивать с двойным упорством.

— На сегодня хватит, — сказал Акулов по праву старшего. — Утро покажет, что к чему.

И все шумно поднялись, откровенно довольные, что день прожит с пользой для революции.