— Время бежит наперегонки с Сакмарой. Но мы еще успеем немного закусить. Идемте, товарищ Карташева, чем богаты, тем и рады.

Позади ровиков, на пустых снарядных ящиках полукругом расположилось все его войско. Тут было человек тридцать, вся орудийная прислуга: наводчики, заряжающие, замковые, подносчики боеприпасов, коноводы всех уносов батареи. Среди них сидели две женщины, они принесли обед своим мужьям, рабочим паровозного депо.

Логвиненко угостил Веру белым оренбургским калачом — этакого пышного она давно не ела — и большим ломтем розового сала. (Артиллеристы все достанут.)

Бойцы закусывали молча. И молча делились друг с другом, особенно местные, которых жены нет-нет да побалуют чем-нибудь домашним: зеленым луком, вареными яйцами или жареной картошкой. Веру будто никто не замечал. Но вот белобрысый здоровяк, под стать самому фейерверкеру, неожиданно обратился, к ней:

— Ска́жите, то́варищ, как в Риге?

И по его ударениям на первых слогах русских слов и тем более по его вопросу она поняла, что он из латышей. Ей очень хотелось сказать ему что-то обнадеживающее, но известия из Риги были неутешительными.

— Вы, наверное, уже слыхали — в Латвии на помощь белогвардейцам пришли немцы.

— Слыхал, — угрюмо отозвался он. — Пруссаки давние «приятели». Эх, если бы не пруссаки...

— Все одно им не удастся подавить Рижскую коммуну, — убежденно сказал фейерверкер. — Нынче другие времена, Екаб. Это Парижская коммуна одна-одинешенька отбивалась без всяких митральез.

— Я верю, надеюсь, товарищ Логвиненко, но душа болит.

— А что слышно из Будапешта? — спросил худощавый мадьяр, настроенный, судя по тону, оптимистично.

— Вы тоже, наверное, знаете, товарищ, что румынские войска наступают против Венгерской Красной армии.

— Как же, знаю. Думаю, что их остановят наши. Там у наших много артиллерии...