Вера понимала, что все они с тревогой следят по газетам, как идут дела у них на родине, ловят каждое слово. И она заговорила с чувством, горячо:
— Весна, товарищи, выдалась тяжелой. В России весь Урал занял адмирал Колчак. В Латвии двинулся из Либавы на Ригу генерал Гофман. В Венгрии наступает на Тиссу румынский король. Если бы колчаковцы не угрожали Волге, то мы, русские, могли бы сейчас же помочь и латышским стрелкам, и красным мадьярам. Но вы сами видите, что нам приходится драться до последнего. Разобьем Колчака и Дутова, пойдем на Ригу, на Будапешт. У нас есть поговорка: долг платежом красен!..
— Вот Ласло и считает Оренбург своим городом, — заметил Логвиненко.
— Правда! — Мадьяр быстро встал со снарядного ящика. — Оренбург — наш город, правда! Мы воюем на Урале, как у себя на Тиссе. Правильно это, товарищ женщина!..
Его возбуждение передалось всем — русские, латыши, мадьяры поднялись со своих мест, как на летучем митинге. Тогда Вера, сама еще не зная, может ли порадовать их телеграммой, которую только что получили в штабе, не удержалась и объявила:
— Товарищи, вчера ударные войска Фрунзе перешли в контрнаступление на Колчака!
— Наконец-то, — вырвалось у Логвиненко.
— Ура-а! — крикнул мадьяр.
И общее «ура» громко раскатилось по огневой позиции этой интернациональной батареи.
Фейерверкер глянул на свои часы, подал команду:
— К орудиям!
Вера поняла, что скоро начнется контратака в Зауральной роще. Она простилась с Логвиненко и машистой рысью направила Буланого в город.
Не успела отъехать полверсты, как грянул пушечный залп. Долгое эхо отозвалось за пойменным сакмарским лесом. Вера остановила коня у крайнего флигеля безлюдной улочки. Гора Маяк курилась пороховым дымком: снаряд за снарядом пролетали над головой — на юг, к железнодорожному мосту, где Великанов поднял батальоны на казаков. Вера вспомнила, как Михаил Дмитриевич назвал Маяк «оренбургским Монмартром». Вот сейчас этот «Монмартр» и бил из своих орудий по «версальцам Дутова», которые спешились в Ситцевой деревне, у самых стен осажденного города.