Да, у поручика Казанцева не хватило духу пустить себе пулю в лоб. И уж тем более не мог он броситься на мостовую с самого высокого в городе пятиэтажного дома, откуда сбрасывал в восемнадцатом году матросов, застигнутых врасплох. Неизвестно, на что он надеялся, однако, расстреляв все патроны и легко ранив милиционера, поручик поднял руки.

В Чека его допрашивала Енина. Сначала он отказался отвечать на ее вопросы под тем предлогом, что она побывала в дутовской контрразведке. Потом согласился дать кое-какие показания, с непременным условием, что от него не станут добиваться разглашения военной тайны.

А на третий день Казанцев окончательно разговорился: начал с февраля прошлого года, когда был освобожден ревкомом под честное слово. Он пытался представить дело таким образом, что, конечно, сдержал бы слово и не пошел на службу к Дутову, если бы тот не пригрозил ему расстрелом отца, проживающего в Троицке.

Енина терпеливо слушала. Она, кажется, заинтересовалась его исповедью. И он хватался то за одно, то за другое, иной раз даже забывая, что впереди еще очная ставка с Карташевой.

В открытые окна долетели частые орудийные выстрелы с юга. Поручик насторожился.

— Это наступают наши, — сказала Енина.

— Сегодня же у вас Первое мая?

— Возьмем Донгузскую и отпразднуем. Что, не верите?

— Мне, в ваших руках, всему приходится верить.

— Вы можете смягчить свою вину, если будете говорить только правду...

Конвойные из комендантской роты снова отвели его в одиночную камеру.

Казанцев был доволен и тем, что выиграл лишний день. Выиграть всю жизнь вряд ли удастся. Как назло, Дутов по-прежнему действует растопыренными пальцами вместо того, чтобы ударить крепко сжатым кулаком обоих корпусов.