Вера дошла до самой Биржевки — центральной гостиницы. Дальше ее не пустил рыжебородый вахмистр из атаманского, дивизиона. Она свернула на Николаевскую, запруженную конницей, думая о том, сколько же продержится в Оренбурге этот «казачий Бонапарт», как называл Дутова Коля Ломтев.

Выждав три или четыре дня, Вера отправилась устраиваться на работу. Ее взял к себе полковник Ивановский, начальник интендантской службы, взял без всяких проволочек, лишь подробно расспросив о муже.

Более удобной работы она и не пожелала бы: с утра до вечера отстукивала на машинке сводки по тылу, ведомости артснабжения, справки о запасах продовольствия и обмундирования, текущую переписку с интендантами полков. Здесь, конечно, не было боевых приказов о предстоящих операциях, но любой грамотный человек, знающий четыре действия арифметики, мог без труда прикинуть численность белых сил, наличие оружия — от сабель и карабинов до станковых пулеметов и полевых орудий. Очень устраивало Веру и то, что находилась она в кругу немолодых, отвоевавших свое офицеров, списанных из линейных частей в тихое тыловое учреждение.

Все было хорошо, да тут вскоре началось формирование целых корпусов, штаба Отдельной Юго-Западной армии. Тогда Карташеву и заметили как опытную машинистку, перевели в штаб, хотя полковник Ивановский с жаром отстаивал дельную сотрудницу.

В штабе Вера старалась быть в тени, ничем не, обращая на себя внимание. И все-таки слух о ней дошел до самого командующего. Дутов стал ее вызывать к себе, чтобы продиктовать какой-нибудь приказ или очередную телеграмму в Омск. Погрузневший к сорока годам, но подтянутый, бравый, он ходил по навощенному паркету вдоль стола и диктовал зычно, отрывисто, будто командовал на плацу. Иногда спохватывался — а успевает ли за ним машинистка? — и, убедившись, что фраза уже напечатана, продолжал без запинки дальше. У него была феноменальная память, несмотря на контузии, полученные на германском фронте. Вера побаивалась его памяти.