Но казни, расстрелы — ваша патологическая страсть. Помню, как вы однажды прорвались к Дутову, — я в тот день печатала в его кабинете, — и упросили командующего послать вас на Орский фронт, нет, не для участия в бою, а для личного допроса большевички, схваченной близ Хабарного. Значит, на вашей совести все издевательства и над Марией Корецкой. Вы считались редким «специалистом по женской части»: не всякий с таким хладнокровием пытал женщин, как поручик Казанцев. Помню еще случай, когда на торжественном обеде, который Дутов устроил в честь американского консула, вы цинично хвастались при всех, что палите по ночам в «красных баб».

— Мало ли что взбредет в голову пьяному.

— Я сама читала рапорт начальника тюрьмы на имя командующего армией. Из него явствовало, что такого-то числа, на рассвете, поручик Казанцев явился в тюрьму и взял под расписку трех женщин, следствие по делу которых не было закончено. Тюремщик просил атамана «списать» арестованных. Дутов наложил резолюцию: «В архив». Вы дошли до того, что брали с собой своих шпионок Труханову и Бойкову и учили их стрелять по живым мишеням: или за винным складом, или за пороховыми погребами, или в собачьих ямах... Молчите, поручик? Вы, помню, кичились тем, что «любите природу». Но какая расправа была учинена над семьей губернского комиссара юстиции, которому вы обязаны жизнью, — это Бурзянцев освободил вас из-под ареста в восемнадцатом году. Сначала ваши подручные из атаманского дивизиона убили самого Бурзянцева, потом схватили его беременную жену и, когда она разрешилась, вы закололи штыком ее ребенка, а вслед за тем пристрелили мать...

Вера с трудом осилила нахлынувшее волнение.

— Что вы можете сказать в свое оправдание, господин поручик? — спросила Енина.

Он упорно молчал.

Тогда она вызвала конвойных, чтобы отправить его в камеру. И он вдруг заговорил поспешно, злобно:

— Это по моей вине, мадам Карташева, вы не кончили свою карьеру в тех же собачьих ямах! Ведь была одна улика. Была! Я установил, что ваш муженек вовсе не расстрелян красными, а значился в списках умерших от тифа в актюбинской больнице. Только начал разматывать клубок, нам пришлось оставить Оренбург. Кланяйтесь в ноги своему Гаю! Но мы еще встретимся там, понимаете, т а м! И скоро. Да-да, очень скоро, мадам!..