— Красивая и, видать, огонь.

— Огонь да не тронь, — сострил Зубец.

— А ты что, обжегся?

— Не, я строгий, — отмахнулся разведчик. — Да и соперников тут — горло перегрызут...

— Ну, понес... — И Максим пришпорил гнедого.

Зубец зарысил следом.

Обгоняя батальонную колонну, Костров увидел застрявшую повозку с боеприпасами. Рассыпалось колесо. Комбат начал отчитывать виновников. Он еще не решил, что делать, а тут, как нарочно, подоспел Жаров. Придержал разгоряченную лошадь.

— Что случилось, Костров? Ах, колесо... Сейчас подойдут повозки Черезова. У него на каждой по запасному колесу. Скажите, пусть даст! — И, пришпорив лошадь, заспешил в голову колонны.

«Нелегкая его принесла! — подумал про себя комбат. — Теперь за каждую мелочь пилить будет».

Молчать, выжидать, осторожничать Костров не умел. Любил все ловкое, смелое, не терпел медлительности. Умел дерзать, действуя расчетливо и обдуманно, но и мог очертя голову ввязаться в борьбу, когда лучше бы выждать и точнее рассчитать силы. Чаще ему везло. Удачи легко принимались за успех, кружили голову. Он и людей подбирал по своему характеру. Особенно ценил в них отвагу, любил отчаянных. Но больше всего был занят собой. Ему всегда не хватало критического чутья. За всяким успехом, за любой удачей он прежде всего видел самого себя. Вкусно поесть, а порой и выпить, приударить за хорошенькой женщиной ему казалось естественным и необходимым. Он был полон буйными силами, энергией. Жить, чтобы жизнь лилась через край! Он был уверен в себе, и ему казалось, заставить поверить в себя других — самое простое в мире. Костров был уверен, придет срок, и он возглавит полк. А назначили другого...

Противника на правом берегу не было, он поспешно бежал в горы. Вчера Костров выбросил сюда роту — прикрыть переправу.

Румынское местечко словно вымерло. Запуганные немцами жители не выходят на улицу. Приземистые домики, маленькие окна в фигурных наличниках. У невысокой арки через дорогу Костров нагнал Березина, остановился. Взвод за взводом шли по дороге.