– Только одинокое.

Я поднялся за ней на крыльцо и вошел. В жизни не был в городском особняке. Тем более в жилом. Сразу напомнило музей. И объем заключенного воздуха, и ковры под ногами, и запах больших картин, мимо которых я шел. Открылась дверь в комнату, где в свете уличных фонарей поблескивал океанами огромный глобус.

– Снимай пальто и будь, как дома!

Я передвинул гантелю, сел на диван, положил руку на кожу валика. По столику она подогнала мне хрустальную пепельницу. Я вынул свою пачку. По запаху она узнала: – Американские? Сейчас налью тебе… Чего ты хочешь?

– Джин у тебя есть?

– Конечно. Какой тебе?

– Нет, джин не надо…

– Бёрбон?

– А что это?

– Вискарь, только штатский.

– Кукурузный?

– Необязательно. Хочешь «Джек Даниэл»? Говорят, в ЦРУ его любят.

– О' кей…

Она раздвинула глобус. Географический с виду, он оказался набитым бутылками. Земной шар, полный алкоголя! Рассказать, не поверят. Передо мной в темноте вырастали бутылки.

– Со льдом или стрейт?

Стрейт было бы элегантней, в этом я отдавал себе отчет. Но почему-то хотелось мне со льдом. Я поднялся за ней, под дых уперся указательный пальчик.- Сейчас принесу. Сиди.

Встал тем не менее. Сел обратно, снял ботинки. Ноги в носках утопали в ковре. Огладив на глобусе/баре Антарктику, подошел к окну. Сквозь занавес ртутным светом отливали решетка ограды, ветки голых лип. По ту сторону улицы чернели окна иняза. Не врет.

Слева от окна была кровать. Половина двуспальной, выглядела она неприкаянно. Над изголовьем в раме сияло нечто неразличимое. Картина? Я вгляделся – стало не по себе. Угол перетянут поминальным крепом. Портрет кого-то, кто недавно умер. Чтут, значит, память. Что же. Слуги народа тоже ведь люди…

Поднос позвякивал. Поставила на столик, шлепнулась рядом, взяла сигарету из моей пачки.- Можешь придвинуть? – От сопротивления ковра я привстал. Она положила мне руку на бицепс.