Расплескав лужи, автомашина круто развернулась и стала. Из нее выбрался полковник Шляхтин — высокий, немного грузный, но с молодцеватой выправкой. Он молча выслушал рапорт командира батальона майора Хабарова и так же молча прошел к исходной позиции. Остановился, широко расставив ноги, обутые в яловые сапоги, засунул большие пальцы рук за ремень возле пряжки и стал смотреть в настороженную даль полигона. Лишь после этого отрывисто, басом спросил Хабарова, все ли готово. Хабаров ответил утвердительно.

Шляхтин напомнил:

— Оцепление выслано?

— Выслано.

— Не позаснут они там? — легкая ирония вплелась в официально строгий голос полковника.

— Стрельба не даст, — тем же ответил Хабаров.

— Разбудишь ты солдата стрельбой… Ну что ж, начнем, пожалуй. Кто так сказал? Суворов?

— Нет, Ленский Онегину.

Командир полка недовольно покосился на затянутую ремнями ладную фигуру комбата с белевшим на груди ромбиком академического значка и неуступчиво молвил:

— Суворов тоже говорил. Вызывай командиров, — распорядился Шляхтин и направился на КНП

Первыми в окоп КНП явились командиры средств усиления — танкист и артиллерист. Командир стрелковой роты пришел последним. Приложив руку к виску, он стал докладывать, шумно выпуская воздух:

— Товарищ полковник, командир первой роты капитан Кавацук…

Шляхтин нетерпеливым жестом, будто отгоняя комара, прервал доклад и громким, слегка хрипловатым голосом произнес:

— Слушайте боевой приказ!

Кавацук достал из полевой сумки большой потрепанный блокнот и карандаш, принял положение «смирно» и не мигая уставился на командира полка. Одутловатое лицо Кавацука было неподвижно, как маска. Казалось, капитана не удивляло ни то, что его роте предстоит наступать на «противника», который занимает подготовленную заранее оборону и, конечно, окажет упорное сопротивление, ни то, что все это будет происходить ночью.