На крик спешили соседи — мужики, бабы, ребятишки.
Стефан стоял над поверженным Долбиковым зверь зверем, кулаки сжаты — тверже камня.
— Еще и за гусака отвесить?
Долбиков лежал. Из уха на воротник стекала струйка крови.
— Вставай, гад, лежачего бить не буду!
Тут подоспевшие мужики и повисли на плечах Стефана. Он попробовал их стряхнуть, но оступился и упал — рядом с Долбиковым.
…А по деревне бежала все сообразившая Настя, запоздало крича:
— Стёжа! Стёженька, родной мой! Не бери грех на душу, не трожь его, супостата! На том свете отольются ему слезки за гусака и собаку!
4
В середине апреля сорок четвертого года на маленькой станции Клинцы, что в двух километрах от Ивановки, с рабочего поезда сошел одинокий пассажир. Одной рукой он прижимал скрученный ватник, другой поддерживал вскинутый за плечо небольшой вещмешок.
Правый глаз пассажира прикрывала черная повязка.
Поезд ушел, а пассажир продолжал стоять на перрончике. Он осмотрелся. Первое, на чем остановился его взгляд, был, буквально изрешеченный бетонный забор, ограждавший станцию, от снега. «Неужели это снарядами его так?» — не верил пассажир своим глазам.
Толстые тополя, росшие вдоль перрончика, оказались с пораненными стволами, срезанными при артобстреле сучьями. Каменное приземистое здание вокзала тоже стояло исковерканное, из пяти его окон застеклены были только два. В остальных отсутствовали даже рамы.
Из вокзала вышел человек в форме железнодорожника и направился к пассажиру. Подойдя, он козырнул и вежливо поздоровался. Затем сухо произнес:
— Ваши документы…
Пассажир пожал плечами: уж сколько раз их у него проверяли за дорогу!
— Время, сами понимаете, военное, — заметив недоумение пассажира, сказал железнодорожник, — нужна, сами понимаете, бдительность.