Пассажир, угадав знакомый голос, заглянул в лицо железнодорожнику.

— Никак Долбиков?

Железнодорожник от неожиданности выпучил глаза.

— А т-ты… Стефан… Бездетный? Ну, здорово!

— Здорово!

Долбиков подал левую руку.

— А что с правой?

— Вот, — показал из рукава культю. — Подо Ржевом… Илью вашего насмерть — мы вместе воевали, — а меня только ранило.

До Стефана еще не доходил смысл сказанного, и он, полагая, что ослышался, наивно переспросил:

— Что ли, Ильи нетути в живых? Не может быть.

Долбиков опустил голову.

— Может, Стефан. Там нашего брата тысячи полегло… Я видел, как Илью накрыло снарядом, он впереди бежал…

С минуту помолчали.

— Ну, а ты откуда? — нарушил молчание Долбиков.

Стефан криво усмехнулся.

— Вроде не знаешь?

— Не воевал? Штрафники, говорят, здорово дерутся.

— Просился на фронт, да не взяли. Из-за глаза. На лесоповале мне его выбило, как только прибыл. Неосторожный еще был, неопытный, вот и поплатился. Теперь домой… Деревня хоть цела?

— Цела. Повезло Ивановке. Здесь, в Клинцах, такой бой шел! Но дальше наши не отступили, и Ивановку не отдали… У кого думаешь остановиться?

Сказал это Долбиков и осекся, прикусил язык. Уже про одну смерть Стефан от него услышал, не хватало, чтобы он сообщил и о судьбе Насти (хотел надругаться над ней немецкий офицер, но не справился и, рассвирепев, застрелил, а хату велел сжечь). Пусть уж от других узнает Стефан еще об одном горе.

Жалел Стефана Долбиков, будто никогда ничего и не было между ними. Было, конечно, да война заслонила все.

Подобно Долбикову рассуждал и Стефан. Ну случилась та история, так каждый за нее поплатился. Долбиков получил свое, он, Стефан, свое. Теперь все быльем поросло. Уже там, в уральских лесах, где не раз казнил он себя, виноватил за горячность и несдержанность, Стефан дал себе слово: вернусь — стану жить иначе, обиду на Долбикова похороню.