— Девочки, расскажите что-нибудь из вашей школьной жизни!

Все поняли, что речь идет о радиошколе. По прошлым встречам Василий Иванович помнил, что воспоминания об учебе — самые светлые в нелегкой военной жизни Анюты, и обрадовался предложению Бориса Николаевича. Анюта и Октябрина тоже оживились: о всяческих смешных ситуациях, скрашивавших трудные месяцы напряженной учебы, они могли болтать сутками.

Когда уже устали смеяться над многочисленными анекдотами о старшине, который, как это сейчас понимали и сами женщины, был очень добрым и умным, многому полезному их научившим человеком, когда прозвучали и слегка уже запоздавшие признания во всевозможных девчачьих проказах и розыгрышах над школьными преподавателями, разговор, естественно, перешел к более позднему периоду военной службы — выполнению особых заданий командования в глубоком тылу врага.

— …Вот, смотрю на Анюту и до сих пор не могу представить, как она тогда не растерялась… ну, когда застрелила… того фрица… — Октябрина с восхищением глядела на подругу: — Я бы никогда так не смогла!…

— А что оставалось делать?… — ответила Анюта и пояснила Василию Ивановичу: — Хозяйка квартиры не успела предупредить меня — так внезапно он ворвался… А я как раз связь держала… В наушниках сижу, ничего, кроме эфира, не слышу, но будто меня что толкнуло — одновременно получилось: позывные выстукиваю, а сама на дверь оглянулась… И именно в этот момент дверь распахнулась, на пороге — немец с автоматом. Увидел меня — глаза растаращил… А у меня во время сеанса пистолет всегда на столе лежал…

Она замолчала, сосредоточенно сдвинув брови, видно заново переживая эту сцену.

Борис Николаевич не вытерпел:

— Не надо, Анюта! Не надо об этом!…

— Почему же не надо?… Я могу дорассказать… — У Анюты как-то непонятно скривились губы, не то от сдерживаемой улыбки, не то от готовности расплакаться.

— Я сказал — не надо об этом… Не надо! — настаивал Борис Николаевич.