Она ответила: «У меня есть любимый. После войны поженимся».

«А где он сейчас?» — «Воюет. Он мне свой адрес дал. После войны я его найду, и мы всегда будем вместе. Он обещал ждать меня…»

Вот такая была наивная!

Как-то ночью слышу: тихонько кто-то стучит в окно. Выглядываю — она. Выбежала к ней на крыльцо. Оля подошла и шепчет, волнуется так: «Мы сейчас улетаем. И мне чего-то страшно стало. Не то чтобы лететь, а по-другому страшно. Даже объяснить не могу! Не смерти боюсь. А страшно — вдруг не смогу задание выполнить… Знаешь, дай честное слово, что никому не проговоришься! Слушай меня! Мой позывной — «КИМ». Запомнить легко — «КИМ». Слушай меня, ладно? Я всегда буду думать, что с тобой связь держу. Только не проговорись, ладно? Слушай меня, слушай!…»

И убежала.

Я, помнится, не только в свои часы дежурила, но и за подруг старалась подежурить, только бы дольше пробыть у аппарата. Всё шарю по эфиру, всё ищу этот разнесчастный «КИМ»! А от него — ни звука… Мне думается, что капитан, наш начальник, подозревал об этом уговоре: как я дежурю, он всё за моей спиной стоит и смотрит, на какой волне я работаю. Но никогда и слова не сказал. Да мы все в Центре очень переживали за своих корреспондентов: понимали, в каких условиях они работают!…

Долго не было известий об этой группе. А когда наши войска освободили тот район, куда они были выброшены, удалось установить, что при приземлении командир группы и радистка попали в расположение немецкой воинской части. Командира расстреляли на следующий день. А Ольгу фашисты две недели мучили. Заставляли работать на них… Она, конечно, не согласилась… Эти сволочи повесили её!…

«Вот и всё… — подумал Василий Иванович. — Вот и всё…»

Светлое пятно на стене расплылось, слилось с обоями. Откуда-то издалека доносились голоса. Слова были непонятны. Сквозь странную пустоту Василий Иванович ощущал какую-то глубокую-глубокую ноющую боль в сердце… Кончено.