Но обычные пустыни наполнены жизнью, здесь же — и это особенно бросалось в глаза! — весь огромный, искромсанный черный каньон был пугающе мертвым.

На самом краю чудом уцелело черное деревце с чахлой кроной, запорошенной угольной пылью, — оно лишь подчеркивало безжизненность местности.

Почему-то вспомнился Пушкин.

— Откуда у вас лунный пейзаж?

— А что, и впрямь похоже, — профессор отнес снимок подальше от глаз, сощурился, усмехнулся: — Это один из отработанных угольных разрезов.

Вот она, оборотная сторона медали. Я невольно оглянулся мысленно на тот далекий уже солнечный день, когда знакомился с работой Черемховского карьера. Чувство праздничной приподнятости осталось в душе, свет и тепло сопровождали тогдашние впечатления. А ведь шрамы на теле земли были едва ли меньшими, чем на этих снимках. Почему же они остались за пределами внимания? Или их приукрасило солнце, заслонили морской ветерок с Ангары, жаворонок в полуденном небе?..

— После открытых разработок повсюду остаются такие вот мертвые пустыни, — продолжал Дубынин, взмахивая зажатой в пальцах фотографией. — Настоящая промышленная пустыня.

У меня на языке вертелся вопрос: почему же, в таком случае, он, Дубынин, назвал молодцами украинских рудокопов, предпочитающих открытый способ добычи полезных ископаемых? Словно прочитав мои мысли, профессор снова похлопал большой ладонью по газетному подвалу.

— И что главное: самой природе не под силу вдохнуть в такую пустыню жизнь, тут требуется активная помощь человека. Как раз на Орджоникидзевском комбинате это хорошо поняли…

Да, если смотреть на проблему с этой точки зрения, орджоникидзевцев действительно можно назвать молодцами. Дело в том, что верхний, плодородный слой почвы, который приходится снимать, чтобы добраться до руды, здесь поначалу пытались спасать, вывозя на склады, сохраняя, как бесценное сокровище, в мешках.