Однако при огромном размахе работ, когда чернозем срезается на многих километрах степи, «мешочный» способ оказывается чрезвычайно дорогостоящим, чернозем, возвращаемый впоследствии в отработанные карьеры, поднимается в цене чуть ли не вровень с золотом. Поэтому-то здешние горняки стали искать новые способы спасения почвы: вынимаемый из карьеров слой чернозема попробовали хранить в буртах. Как выяснилось, он не терял при этом своего плодородия…

Припомнив все это, я сформулировал естественный, как мне представилось, вопрос:

— Выходит, если бы на всех карьерах пашей страны последовали примеру орджоникидзевцев, не было бы нужды восставать против метода открытой разработки как такового? Проблема свелась бы к борьбе против отдельных личностей, которые еще не осознали необходимости беречь природу?

Дубынин усмехнулся, подвигал своим упрямым подбородком.

— Видите ли, таких, кто не осознал, сейчас уже нет. Есть такие, кто не делает. И, к сожалению, свести их количество до «отдельных личностей» никак нельзя. Не делают же, в основном, потому, что слишком хлопотная и слишком дорогостоящая операция. Особенно, когда глубина карьеров приближается к узаконенному пределу, а это — шутка ли? — полкилометра! Ведь и сами орджоникидзевцы сделали пока лишь первые шаги на пути спасения тех десятков тысяч гектаров земли, что разрушены у них карьерами.

Десятки тысяч гектаров в границах одного комбината! Сколько же, в таком случае, пашни, сенокосов, лесных делян, сколько первозданной, дарованной людям красоты пустили в потраву карьеры в масштабах всей страны?

Оказалось, профессор не располагает такими данными, возможно, подобного погектарного учета не ведется вообще. И все же я получил представление о размахе открытых разработок, когда Дубынин сообщил мне, что в настоящее время с помощью этого способа у нас добывается четвертая часть каменного угля, две трети железной руды, половина горно-химического сырья и все неметаллические ископаемые и строительные материалы.