— При этом нужно иметь в виду объемы: страна ежегодно извлекает из недр земли больше миллиарда тонн одних лишь твердых веществ. Конечно, это в общей сложности: и открытым способом и в шахтах. Но ведь — миллиард тонн! Миллиард, не считая нефти! Ежегодно!

Он помолчал, давая мне время осмыслить сказанное, потом придвинул поближе к себе газету, пошарил глазами по колонкам статьи.

— А теперь посмотрите, что здесь пропагандируют орджоникидзевцы.

Ткнул пальцем в один из абзацев, принялся читать вслух:

«Внедрение карьерной добычи марганцевой руды помогло решить одну из важнейших проблем — ликвидировать тяжелый подземный труд. В 1974 году у нас закрылась последняя рудная шахта…»

Посмотрел на меня с упреком, точно это мне принадлежали процитированные строчки, буркнул:

— Закрыли последнюю шахту и радуются: ликвидировали тяжелый подземный труд.

— Но это же истина: подземный труд — тяжелый труд!

— Правильно, это истина. Точно так, как и дешевизна карьерного способа. Поэтому-то всякий раз, когда заходит речь о негативной стороне этого способа — о разрушении природы, сторонники карьеров прикрываются утешением: неизбежные издержки производства. Зато, дескать, открытый способ улучшает условия труда, резко повышает его производительность, удешевляет добычу.

— Прямо скажем, весьма весомые аргументы. Несли поместить на одну чашу весов их, а на вторую — это…

Я кивнул на фотографии.

— Думаете, с одним этим оружием, — улыбнулся он, — мы бы рискнули «поднять восстание», как вы это называете?

Я молча ждал продолжения. Дубынин спросил:

— Приходилось спускаться в шахту?

Я рассказал об Анжеро-Судженске.

— После таких впечатлений, — согласился он, — карьерная добыча, конечно, покажется благом.