Он не дал ей договорить, схватил, сдавил, потащил на руках в комнату. Она брыкалась, толкала его в грудь, крикнула: «Пусти меня сейчас же, ты пьян!» Это было обидно: она не замечала, что он несчастен, растерян. «Пьян!» Он отпустил ее, больно стиснув предплечья, прошипел: «Я тебя убью, если узнаю…» А она вдруг показала язык, засмеялась: «Успокойся, ты никогда ничего не узнаешь». Злая, задорная, чертовски соблазнительная… Стиснув зубы, он схватил чемодан за ремень, потащил — до поезда оставалось сорок минут.

Он был расстроен, все зависело от случая, от других, от пустяковой случайности, мелочи, только не от него.

Уступи ему Аля тогда, он не уехал бы, остался у нее, может, и совсем…

Он хотел позвонить товарищу из группы (на работу было поздно), у того долго был занят телефон. А если бы нет? Товарищ мог его уговорить, усовестить…

Дозвонился домой, сказать, что срочно едет в командировку. Подошел сын. А если бы Леля? Попросила бы вернуться, заплакала, просто сказала «поговорим спокойно»? Пожалуй, он бы вернулся…

Все было зыбко, неопределенно, зависело от ничего… Как, как «от ничего»? Да, так — от ничего. Никто не пытался его удержать, его тянуло в пустоту, несла нелегкая, и вот он примчал к финалу — к объявлению на доске.

Уже рассвело. Георгий Николаевич посмотрел на часы, но встать не решился, рано. А хотелось поскорей побежать в сквер, посмотреть объявление, прочитать до конца, и потом — есть ли дата? Он не мог вспомнить, видел ли дату — месяц, число, а это важно.

Но пойти сейчас нельзя, гостиница еще спит, дверь, конечно, заперта, опасно привлекать внимание швейцара. Надо дождаться часа, когда двинутся постояльцы, и можно пройти незаметно. Если только швейцару не дали указанья следить, — администратор делал ему какие-то знаки глазами.