Георгий Николаевич обернулся на странный зов а увидел швейцара гостиницы в потертой тужурке и форменной фуражке с галунами. Старик поднял чемодан за боковые ремни и пошел вперед, неловко стукаясь коленями о крышку. Остудников, едва справляясь с ослабевшими ногами, двинулся следом. В груди у Георгия Николаевича стучало, стук этот неприятно отдавался в голове. Он ничего не понимал: «опасный преступник»… его фамилия, имя… и сходство, сходство. Еще и это утолщение на носу, как он не сообразил, — оно ведь тоже справа. На фотографии слева, значит, на самом деле справа. Последняя деталь окончательно убеждала: объявлялось о нем. Так что же это, что???

Хотелось вернуться, всмотреться, но швейцар уже стоял, придерживая открытую дверь, будто говорил: «Проходите, гражданин». Мелькнула мысль: взять чемодан, бежать, не бежать, конечно, а спокойно сказать: «Я передумал, еду дальше», назвать место. Ах ты, черт, — все названия выскочили из головы. Да и не тупик ли эта Роосна-Аллику? Конечно — тупик. Сказать «еду обратно»? Нет, подозрительно — почему вдруг?

А швейцар уже поставил чемодан у деревянной стойки, за которой виднелась голова администратора с жидкими рыжеватыми волосами.

— Ваш паспорт, прошу, — сказал тот и протянул руку.

Георгий Николаевич стал дергать молнию на внутреннем кармане пиджака, руки у него дрожали, молния не расстегивалась. Нелепые мысли проносились как обрывки туч на ветру: «Сейчас все откроется… меня схватят… они обязаны задержать… выяснение — месяц, а то и больше». И уж совсем невероятное: «А вдруг это правда?!»

Отдавая паспорт, Остудников ухватился за деревянный барьер: голова закружилась, его шатнуло. Он зажмурился, будто ожидая удара, но тут же открыл глаза. Администратор сказал:

— Возьмите обратно, это мне не надо.

И бросил на барьер маленький серебряный крестик на цепочке.

Георгий Николаевич смотрел, не понимая, что это, откуда, чье. Сказал нелепо: «Зачем он мне?», но сунул крестик в карман.