— Только попробуй, — сурово ответил Ушаков, — тогда уж не назовешь меня своим другом!

— Почему так?

Кадыр-бей не столько был обижен этим, сколько вполне искренне удивлен. Он думал даже, не пошутил ли Ушак-паша. Однако Ушаков тут же распорядился заменить всех конвойных турок, а также и других русскими матросами, приказав им следить не столько за тем, чтобы не разбежались пленные, которым и некуда было здесь бежать, сколько за тем, чтобы они остались живы.

Из шестисот пятидесяти крепостных орудий, в большинстве подбитых, свыше четырехсот оказалось медных и, между прочим, все мортиры и гаубицы.

Стараясь казаться опечаленным, Кадыр-бей говорил Ушакову:

— Друг, мой начальник! Я тебе уступлю пленных французов, так и быть, я добрый. Ты захотел взять их всех себе — что же, возьми, корми этих собак, я могу тебе сделать такой подарок… Но за это все медные пушки ты отдашь мне, так я говорю, а?

— Нет, не так, друг Кадыр-бей… Это — военная добыча и ее нужно поделить соответственно между всеми союзниками, — ответил Ушаков, имея в виду корфиотов, которые, получив независимость, должны были завести свою армию, и албанцев.

— Россия — очень богатая страна, Турция — бедная, а ты говоришь: поделить! — очень живо возразил Кадыр-бей. — Неужели Россия мало имеет меди, чтобы отлить себе пушки? Неужели ты будешь тащить к себе, в Севастополь, этот хлам, этот тяжелый груз? Ай-ай-ай, друг Ушак-паша!..

Но когда Ушаков напомнил о корфиотах и албанцах, Кадыр-бей был возмущен неподдельно:

— Эта рвань должна считать за честь и то, что мы ей позволили участвовать в таком деле, а не то чтобы давать им еще за это медные пушки!

При снарядном голоде на эскадре Ушакова в крепости оказалось сто тридцать семь тысяч ядер и несколько тысяч гранат и бомб. Пороху досталось победителям больше трех тысяч пудов. Запасных ружей было пять с половиной тысяч и сотни тысяч патронов к ним.