— Да не было, можно сказать, никакой сопротивляемости.

— Так, продолжайте, я вас слушаю.

— Не было сопротивляемости-то, он, значит, ядреный уж больно, а тут дело такое, выпил немного.

— Здоровый, говорите, большой?

— Ядреный, изо всего лесу.

— Так, так, ну а остальные в каком состоянии? — спросил дантист.

— А что остальные? Остальные и на ногах не стоят. Один-то ничего, а другой еле-еле душа в теле. Шатается. Я, значит, сижу с Николаем Ивановичем, на столе все холодное…

— Так, посмотрим, посмотрим. Одну минуту, любезный…

Дантист вышел на звонок, впустил посетителя и задержался в другой комнате: то ли мыл руки, то ли еще за чем-то.

Егорович оглянулся. Увидав посетителя, который стоял у зеркала, обомлел. У посетителя вдруг отвалилась во рту верхняя челюсть. Человек сделал движение ртом, щелкнул, и челюсть встала на прежнее место. Егорович, сидя в кресле, остолбенел, зажмурился. Все повторилось. Старик подумал, что ему блазнит, и совсем испугался. После он рассказывал Николаю Ивановичу, как вскочил и бросился в коридор, как перепутал двери и начал метаться, как очутился на какой-то лесенке. Через черный ход он выскочил во двор, долго искал какой-либо выход, наконец нашел и очутился совсем на другой улице. Ему долго мерещились отвалившиеся зубы. Побежал в одну сторону, ища Николая Ивановича, потом в другую. И совсем заблудился.

Николай Иванович ждал Егоровича около часа, потом зашел к дантисту и спросил, не был ли тут старичок в военной фуражке.

— Вы знаете, исчез! — Зубной врач с непонятной веселостью развел руками. — Исчез!

Дантист хотел спросить, какие нынче виды на урожай, но бригадир, мысленно ругаясь, выбежал на улицу.

Было уже десять часов с минутами, а совещание открывалось в одиннадцать. Искать спутников не имело никакого смысла. Николай Иванович решил делать свое дело, из-за которого и приехал.