Здесь в поле Липатов увидел другого Игната, не того, который моргал и слюнявился на улице при мужиках, а крестьянина рассудительного и отдающего себе во всем отчет.

Со двора им закричал Илья, и они заторопились обратно.

— Какого... вы там прохлаждаетесь! — встретил их Ковалев. — Робить приехали, а не слонов продавать. Веди, где пахать-то?

Илья повел их во двор развалкой степенного мужика, у которого полны руки дела.

— Запрег уж, — кивнул он головой на запряженную в плуг лошадь.

— Это ты где? — спросил Липатов, осматривая ладный плуг. — Не у того, случайно, что к свинье нанимал?

— Ладно, после поговорим, выезжай живо.

Они решили пахать на переменных до утра. Завтра днем Игнат разбросает семена, а к вечеру один из них будет бороновать, а другой поедет пахать к Агафону, у которого также ни плуга, ни бороны.

Поздно, когда уже петухи пропели и в воздухе начало чувствоваться утро, Игнат опять пришел на полосу и ходил за плугом, радостно охая и посвистывая..

— Мне бы такую! Да я бы плюнул бы на Якова и не растер бы, — совсем повеселевший, передавая вожжи Илье, говорил Ерепенин.

— Ты как думаешь об нас? — приставал он к Липатову. — Что мы уж всякие понятия потеряли? Думаешь, скусу жизни нет? Чурбаны? Вот он давеча сказал, что они кобенятся, а я, што ли, не вижу? Ты думаешь, мне весело было слушать-то? Да будь ты проклят! Ды у меня, может, столько вот здесь накопилось, что им всем за год не вылакать.

Игнат еще долго, кричал. Как петух крыльями, размахивая руками, дергая Липатова за гимнастерку, опять брался пахать и только уже к концу пахоты, когда уже совсем рассветало, ушел, протуренный красноармейцами, готовить овес к севу.

Днем Игнат разбудил красноармейцев рано.