Время наплывало булгашное и горячее, как перед большими праздниками или страдой в деревне.

Еще с ранней весны красноармейцы почувствовали, что в стране назревает что-то огромное. Это назревающее охватывало деревню, город, армию и всю страну.

Все чаще слышали красноармейцы о пятилетке.

На политзанятиях, собраниях, на беседах коммунистов эскадрона они слышали о пятилетке и зимою, но тогда это проходило бледно, как совершенно отдаленное.

Весною же, со времени партийной конференции, пятилетка, которую красноармейцы принимали как несбыточную фантазию, вдруг стала реальна. Для каждого из них, в том числе для Баскакова, Миронова и даже Ковалева, стало ясно, что пятилетка — это факт, это сегодняшняя действительность.

Они почувствовали это, видя, что город перестраивается на другой ритм, видя, как по-новому, напряженно начинает работать шефствующий завод, почувствовали это из деревенских писем, сообщавших то об убийствах «партийных сельсоветчиков», то об аресте в дому «самого». Красноармейцам-северянам писали о самых настоящих боях деревень с кулаками, бывшими стражниками и попами, а после сообщали, что эти деревни целиком ушли в артели и строят электростанцию, маслозаводы и еще какие-нибудь фабрики.

Южанин Савельев получил письмо о каком-то «сапхозе», который «...железными паровыми машинами пашет все солончаки сподряд. И откуда они взялись — неизвестно, только говорят, что хочут спахать все степи, а потом построят там фабрики, на которых будут делать зерно, пашеницу то-ись. А как будут делать — нам опять-таки неизвестно. Из этого сапхоза приходил к нам митинговщик, с виду ничего и обходительный, он говорил, что можно и нам спахать этими же машинами и берет недорого, ну только что-то сумлительно».