Растревоженный последним письмом, Миронов внимательнее стал прислушиваться к взводным коммунистам и особенно к Артему Курову, которого хотя и не любил, но считал человеком, каких из десятка не выберешь.

В один из вечеров Миронов не пошел из взвода ни на плац для игры в городки, ни в рощу. После уборки лошадей он приглядывался к Липатову и Курову, ожидая, когда кто-нибудь из них начнет беседу. И потому, как скоро вокруг Курова и Липатова собрались красноармейцы взвода, Миронов понял, что беседы эти проводятся нередко и, видимо, Куров пользуется авторитетом.

Куров достал из кармана большую газету и, развернув, прочел из нее о «плане великих работ», который «превратит нашу страну из аграрной в индустриально-аграрную».

Миронов ничего не разобрал об «аграрной и индустриальной стране», он понял только, что о пятилетнем плане опять пишут и призывают к его выполнению настойчивее и увереннее, чем это было зимою.

Куров продолжал читать выдержки из газеты и разбирал их, но дальше было уже знакомое для Миронова. О тридцати пяти процентах подъема урожайности уже проходили на политзанятиях, это не ново и ничего в этом великого нет, потому что... Миронов не верил в это. Для него эти тридцать пять процентов были то же самое, как если бы сказали, что завтра эскадрон в конном строю поедет в разведку на луну.

Миронов неделю назад ушел бы с этой беседы, но сегодня он решил проверить свои мысли о городе и отце, поэтому он и спросил читавшего Курова:

— Погоди-ка! Ты вот не читал ли там про железную дорогу? Будет какая строиться или нет?

Прерванный Куров отложил газету и посмотрел на Миронова, собираясь с мыслями.

Ответил Липатов. Он прокашлялся в ладонь, крякнул и заговорил:

— Дорога определенно строится. Она строится для провоза хлеба и лесу, а оттуда хлопок, вата то есть.