Я стал не спеша обходить их и читать эпитафии, к слову сказать, часто исполненные готическим шрифтом: в них восхвалялись добронравие, бесстрашие и верность усопших. Если б не надпись на фронтоне ворот, как бы можно было обмануться! Немецкий язык придавал этим текстам, выгравированным на мраморе или меди, некую особую величественность. Латынь же добавляла мелодичности. Мне приходилось делать усилие, чтобы не забывать: речь идет об останках животных, а не о доблестных горожанах или полных гражданских добродетелей судьях. На иных надгробиях была помещена фотография усопшего – в медальоне под стеклом или покрытая эмалью. Колли, доги, охотничьи псы со сверкающими пастями с серьезной нежностью взирали на меня.

Здесь покоится

Гари

Друг в течение 13 лет

Прощай

Были и более фривольные, не столь канонические надписи, были и такие, которые разумному человеку вообще сложно осмыслить. С одной фотографии в обрамлении поддельного жемчуга смотрела агрессивная, недовольная, хитрая собачья морда, а эпитафия под ней гласила:

О, Зино, ты был лучезарной,Ниспосланной свыше наградой,Храним ты в сердцах благодарных,И папы, и мамы отрада.

Я прямо-таки вздрогнул от ужаса. Так и представил себе последний вздох покойного, обмывание, кортеж из близких ему лиц, само погребение… Меж тем защебетали птички, зачирикали воробьи. Усталость брала свое. Подумалось: а на кого в этой небольшой коммуне возложено поддерживать здесь порядок? Как и на прочих кладбищах, каждый участок был здесь пронумерован, аллеи подметены, сорняки удалены, горшки с цветами подновлены.

Я побрел обратно. Стало припекать. Я вспотел. Задыхаясь, без сил ввалился я в столовый зал гостиницы. Тут же спросил вина – отменного рейнского, сухого, которое врач порекомендовал мне для выздоровления. Потягивая вино маленькими глоточками и наслаждаясь отдыхом и покоем, я окинул взглядом стены, обитые деревянными панелями, на которых были развешаны рекламные листы и незатейливые гравюрки. Над стойкой с нагроможденными на ней пивными кружками ярких цветов и рюмками красовалась голова оленя с тяжелым взглядом. И вдруг подавальщица, бывшая в столовом зале, ни с того ни с сего замерла, воздела руки вверх и по направлению к большому окну, к которому я сидел спиной, бросилась к двери, ведущей в коридор, и завопила как оглашенная: