Дядя Борис приоткрыл дверь и спросил в тёмные сени:

— Можно, Тася?

— Входи, входи! — ответила ему какая-то незнакомая Тася.

Потом она вышла. Это была не Тася, а тётя Тася. Она была очень нарядная, в красном платье и душистая.

— Это и есть Петя-Петушок? — спросила она.

Петя думал, что она сейчас скажет, что он вялый, и нахмурился. Но она сказала другое.

— Ну, слезай, слезай с коня! — вот что она сказала.

— Это дядя Борис, — пояснил ей Петя. Потому что это и правда был дядя Борис, а не конь, и Петя не такой маленький, чтобы думать, будто это конь.

Тогда тётя Тася вдруг обняла его и немножко придушила к себе носом.

— Ты очень строгий человек. А я с твоей мамой училась в школе.

Петя очень обрадовался, потому что мама ему рассказывала, как у них в школе одна девочка свалилась с парты. Это была, наверное, тётя Тася. Но Петя не сказал ей, что знает про это, — может, мама не хотела, чтобы он говорил.

Ему понравилась тётя Тася, и он сразу дал ей руку, и они пошли знакомиться с Валерием.

Тётя Тася подвела его к дивану, а там лежал этот больной мальчик.

И Петя не стал на него глазеть. Он сразу повернулся к рыбкам.

Рыбки плавали в четырёхугольных банках из гнутого стекла. Банки стояли у окна. На дне их был жёлтый песочек, и оранжевые цветочные горшки в воде, и зелёная вьющаяся травка.

И всё это было подсвечено лампочками, как в подводном царстве.

Рыбки были маленькие — красные и чёрные, довольно красивые, но можно было и без них.

В стекле банки отражалась комната и диван. А на диване больной мальчик Валерий. И чтобы он не заметил, что Петя всё же глядит на него, Петя стал стучать пальцем по банке, и от этого вздрагивала вода, рыбки останавливались, начинали шевелить хвостами и открывать рты.