Лишь крепость оставалась еще невредимой, и укрывшиеся в ней жители стали ее защитниками. Они метали дротики в каждую лошадь, приближавшуюся к стенам, а если какая-либо из них падала мертвой, затаскивали тушу внутрь крепости, дабы запастись пищей.
Среди осажденных ходили самые невероятные слухи. Якобы поначалу у взбунтовавшихся лошадей была только одна цель — грабеж. Вышибив двери, лошади врывались в комнаты; их интересовали роскошные ковры, которые они пытались накинуть себе на спину, а также драгоценности и другие блестящие предметы. Сопротивление хозяев грабежу и вызвало их ярость.
Говорили и о чудовищных любовных актах, о женщинах, подвергшихся звериному натиску жеребцов в своих постелях; даже называли некую благородную девицу, что, рыдая, рассказала о нападении на нее: она проснулась в спальне, слабо освещенной ночником, почувствовав на своих губах отвратительную верхнюю губу вороного жеребца, а нижняя отвисла от сладострастия, обнажив страшный оскал огромных зубов; она громко закричала от страха, а глаза жеребца горели вожделением совсем по-человечески; тут ее залило море крови — это прибежавший на крик слуга пронзил коня мечом…
Говорили и об убийствах людей, при которых кобылицы проявляли чисто женскую злобу, разрывая свои жертвы на куски. Ослов уничтожили всех, а мулы примкнули к восставшим; крушили все вокруг, но особенно ополчились против собак. От сумасшедшего галопа содрогались дома, погром продолжался. Необходимо было выйти из крепости, несмотря на всю опасность этого, но иначе городу грозило бессмысленное уничтожение.