Никакого пинг-понга с ним не получалось. Витя резал из любого положения. Причем так, что невесомый мяч летел с гулом, как пушечное ядро, а при ударе о стол чуть не разлетался вдребезги. Витя приговаривал: "Вот так, ёксель-моксель. Вот так, ёксель-моксель!.."

– Ну только один! – снова попросил он. – Один только!

Угли прощально вспыхивали.

– Плывет по морю матрос на плотике, – сказал я.

Разумеется, с моей стороны это была просто шутка. Я думал, он скажет: "Да ладно, ты что! Сбрендил?" Тогда мы загасим угли чайными опивками и пойдем спать.

Витя поторопил:

– Ну?

– Лайнер, – тупо сказал я. – Лайнер на него налетел. Плотик пополам.

Стоило мне замолкнуть, как он нетерпеливо нукал.

– Матрос за бревно схватился. Болтается на волне кое-как…

– Ну?

– На палубу вышел капитан. В белом кителе. В фуражке с крабом.

Смотрит – матрос.

Каждая следующая моя фраза звучала все тверже.

– А матрос кричит снизу: "Парле ву франсе?"

– Ну?

– "Шпрехен зи дойч?" Потом еще по-испански.

Витя напряженно молчал.

– По-итальянски, по-шведски. Не знаю. По-аргентински.

– Ну?

– В конце концов: "Ду ю спик инглиш?" Капитан ему в ответ: "Йес! Йес!"

Он заерзал.

– "Я и говорю: на кой ляд же вы мой плотик разбомбили?" – раздраженно закончил я.

– А-а-а! – разочарованно протянул Витя. – Ты мне этот анекдот уже рассказывал!..

Краешек луны показался над лесом, и тут же посветлело.

Армяне

Всякий, кто касался теории машин и механизмов, знает, что этот предмет не сложен, однако требует некоторой систематичности. Каковую трудно проявить на третьем курсе по причине любви и портвейна.

Экзамен принимал некто Гайк Ашотович Атанесянц, доцент.

Я стоял в коридоре, пролистывая напоследок учебник. Он был слишком толст, чтобы надеяться на тройку. Два балла в ведомости грозили большими осложнениями.