Ваня вздохнул, скорчил недовольную гримасу и произнёс:

— Я так и знал, что вы это мне когда-нибудь припомните.

— Вот зачем, скажи нам, ты влез на памятник Есенину

— Ну и что такого? Я же пел от переполнявшей меня любви к родному городу, — стал оправдываться он.

— В четыре часа утра, — напомнила Аня.

— Когда все нормальные люди спят, — подхватил Саша. — Помнишь, какое там было эхо?

— Ты упивался своим голосом и открывшимся вдруг талантом, — смеялась Аня. — Наверно, представлял, что поёшь в оперном театре, а на тебя жадными глазами смотрит публика. И рукоплещет. А эта публика, между прочим, кричала тебе из окон соседних домов. Но только не «Бис!» и «Браво!», как тебе, наверно, казалось.

— А зачем же вы тогда подпевали? — задал резонный вопрос Иван.

— Мы тоже любим свой город, — нашлась Аня. — Но замечу, что все присутствовавшие десять человек пели намного тише, чем ты один.

— А потом приехала милиция. Ты даже ещё песню допеть не успел, — добавил Саша.

Иван удивлённо поднял брови:

— Кстати, кто её вызвал?

— А ты не догадываешься? Наверно, твои слушатели из близлежащих домов, — усмехнулся Ветров.

— Да-а, меня тогда это сильно расстроило, — огорчённо кивнул Оболенский. — Что называется, подрезали крылья на лету.

— А нас расстроило то, что случилось дальше, — не унималась Аня.

Иван махнул рукой: мол, чего об этом говорить. Но девушка, не сбавляя обороты, продолжила:

— Ты настолько вошёл в роль, что остановиться уже не мог. Станиславский был бы тобой доволен.

Все улыбнулись, вспоминая. Когда Ивана привезли в отделение милиции, он зачем-то плюхнулся на колени рядом с «обезьянником» и, прижав руки к груди, с чувством продекламировал: