У одного из боковых входов на фанерном листе стояли банки с красками, валялись тряпки, кисти, надкусанный соленый огурец и пустой стакан. Все это находилось под присмотром худенького чернявого мальчугана.

— Толя, — обратился к нему Кораблев, — где дядя Женя?

— Он в ларек пошел, а мне караулить велел, — кивнул он на склянки.

Эньшин поднял небольшую доску. На ней едва различались цветные пятна, и лишь один край, словно просвеченный солнцем, сиял золотисто-красной росписью.

— Что это? — Эньшин протянул доску Кораблеву.

— Женя где-то раздобыл. У него чутье на истинно ценную живопись. Видите, начал просветлять, и какой цвет проступает! Жаль, что общих знаний ему не хватает, окончил лишь девять классов. Уговариваю в художественное училище поступить, вроде соглашается.

— Это всерьез у него? — Эньшин указал на стакан.

— Бывает. Эх! Ведь он мне слово дал не пить больше.

— Андрей Андреевич! Дядя Женя сказал, что он за ваше здоровье в последний раз хочет выпить, потому что вы ему как отец, — вмешался Толька, не пропустивший ни одного слова из их разговора.

— Ах ты, ушастый галчонок, — засмеялся Кораблев, — беги за дядей Женей.

Кораблев составил банки с разбавителями и красками в большую жестяную коробку и вместе с Эньшиным отнес в церковь. В ожидании Засекина оба присели на скамью под липой. Эньшин был человеком разговорчивым, как отметил про себя Кораблев, вот и сейчас он засыпал его вопросами.

— Андрей Андреевич, вы художника Павла Анохина знаете?

— Знаком.

— Интересно, как вы находите его живопись?

— Он, несомненно, талантливый.

— Хорошо. А вот скажите, будь вы коллекционером живописи, стали бы приобретать его картины?

— Приобрел бы. Он недавно на Совет приносил такие хорошие этюды. У него их купили для художественной лотереи. Да и картины его мне нравятся... Вас-то он чем заинтересовал?