Обныкновенно пентюхов присылают. Уразуметь не могу — от чего все послы — придурки?! Никакой дипломатии. Другое дело — с тобой. Сидим с тобой, как люди. Наливаю… Та—а—ак, а где рыжики? Ах, едрена палка, я ж их на пол… Ты куда полез-то? Да плюнь на них! Смотри-кось, пол какой грязный. Лезь назад… Аккурат перед тобой французский посол наведывался… Или нет… то гишпанский был… Али генуэзский… А пёс их знает! Понаедет сволочи, а ты запоминай ишо… Приехал один плешивый. Сели за стол. Вытягивает он посля второй чарки табакерку. Вино занюхал чурбан. Смотрю я на тую табакерку — работа фиглигранная, по бокам драгоценных камней налеплено, посерёдке — слон в наморднике, а на энтом слоне голая баба восседает. И до того искусно, что все у энтой бабы доподлинно видно. Представляешь, Карл?

— Яволь.

— Я говорю — давай, чурбан, меняться. Я тебе карету, а ты мне табакерку… Не хочет! Я ему толкую — погоди, толкую, — ты, наверное, не понял. Я тебе во—о—от такую громадную карету даю, а ты мне свою занюханную табакерку. Разве ж может такая безделица цельной кареты стоить? Да токмо я — русский человек и не привык себе ни в чем отказывать. Мне если чего пондравилось — то вынь да положь. И кареты не пожалею. В карету, чурбанская дурья морда, двенадцать человек влезает!.. Гляжу — он табакерку обратно засовывает. Ну, говорю, синьер, — амба! Дипломатия у нас с тобой не вышла! Собирай манатки и вон из Рассеи! Чтоб завтра тобою не пахло! Мы с Петром Алексеевичем войну вам чурбанам обьявляем таперича. Мультиматом, разьедри твою в бога душу мать!.. А с ентих пор царь Пётр Алексеевич лично из пушки по Финскому заливу кажное утро долбит. «Аз, — говорит, — рыбу оглушаю и аз соседей устрашаю!»… Пушку-то слышно?

— Зеер гут.

— Ишо по одной?

— Яволь.

— Да… Вот он какой царь Пётр-то Алексеевич. На расправу скорый. Под горячую руку не лезь! А я посля него — второй в государстве человек. У меня все — во где сидят! — Меншиков сунул кулак голландцу в нос. — Понятно тебе? Ферштейн зих?