Круглое лицо цвета сырого теста собрало на своей просторной площади нос, состоящий из пухлого кончика с чуть вывернутыми ноздрями, маленький девичий ротик, тяжелый подбородок с кокетливой родинкой в углу. Но все это, казалось, держится на лице только ради одного: показать, какие рядом с ними живут глаза. Вот глаза у Ильи Борисовича были действительно красивые - черные ресницы нависали над прозрачно-голубыми белками, на которых резко рисовались синие зрачки с томной немужской поволокой. Еще Гальперина отличал тембр голоса, низкий, с глубинными перекатами.

– Что, брат Полифем? Спокойно в нашей пещере? - рокотал Гальперин, старательно обтирая ботинки о рифленую решетку. - Ни пожара, ни наводнения?

Мустафаев хмурился, ему не нравились такие шутки.

– Не сердись, брат Полифем. Имя я тебе дал легендарное, из греческой мифологии, и для уха не оскорбительное. Как звучит! По-ли-феэ-эм-м, - растягивал в свое удовольствие Гальперин.

Кот приподнял сонную башку, подумал и, вытянув толстые лапы, потянулся, прогибая грудь к полу.

– А… Дон Базилион! Узнал, стервец.

– Это вы его оглушили, - выразил сомнение Мустафаев.

– Неправда, Полифем. Я ему лакомства ношу… Иди сюда, разбойник! - Гальперин сунул руку в карман и вытащил сморщенную сосиску.

– Такие он не ест, - обрадовался Мустафаев.

– Какне ест? Я ем, а он не ест? - Гальперин бросил сосиску на пол.

Кот лениво тронул лапой подношение, понюхал и, отойдя в сторону, сел, обвернувшись хвостом, точно шалью.

– Ах, подлец, ах, бандит, - хохотал Гальперин. - Я ем, а он брезгует. Учуял, видать, дерьмо, дегустатор… А вчера ел.

– За ночь испортилась, - Мустафаев протянул заму по науке ключи с тяжелым барашком, остатком монастырской роскоши.