– Вот почта, – сказали мы снова; обычно она любит перелапать всю почту, но в этот раз она была поглощена своим занятием, даже головы не повернула, даже ухом не повела.

– Ты чего это делаешь? – спросили мы. – Пишешь чего-то?

Белоснежка подняла голову.

– Да, – ответила она и снова опустила голову, ни проблеска эмоций в бездонной черноте ее черных, бездонных глаз.

– Письмо? – вопросили мы, задаваясь естественным вопросом, если это письмо, то кому и о чем.

– Нет, – сказала она.

– Список? – спросили мы, тщетно ища на ее белом лице хоть малейший намек на tendresse.

– А что же тогда? – спросили мы. Мы заметили, что она переставила лилии с жардиньерки на шифоньерку.

– Что же тогда? – повторили мы. Мы с удивлением обнаружили, что она перетащила кальцеолярию аж на кухню.

– Стих, – сказала она. Мы так и держали в лапах сегодняшнюю почту.

– Стих? – спросили мы.

– Стих, – сказала она. Вот оно, тайное, ставшее явным.

– А, – сказали мы, – можно мы глянем?

– Нет, – сказала она.

– А какой, – спросили мы, – он длины?

– Четыре страницы, – сказала она. – На данный момент.

– Четыре страницы!

Одна мысль о немыслимо огромном труде…

Сомнения и неуверенность Белоснежки:

– Но кого же мне любить? – нерешительно спросила Белоснежка – она уже любила нас, в некотором роде, но этого недостаточно. И все равно ей было стыдно.

Потом я снял рубашку и позвонил Полу, ибо мы намеревались вломиться в его квартиру, а если бы он там был, мы бы не могли туда вломиться. Если бы он был там, нас бы непременно опознали, он бы понял, кто мы и что мы тащим его пишущую машинку на улицу, чтобы продать. Он понял бы про нас все: чем мы зарабатываем на жизнь, какие девушки нам нравятся, где мы храним чаны. Пол не снял трубку, поэтому не стоило и спрашивать, дома ли Энн – это имя мы придумали заранее, намереваясь спросить. Пол сидел в ванне под падучими струями воды.