– Прости, детка, я застрял, – сказал Бад, схватил тарелку и начал наваливать себе куски, мяса и копченого лосося.

Затем Джорди повернулась ко мне, но я ничего не мог прочитать по ее лицу, совсем ничего, зато в этот момент я понял, что Бад уже подъехал к ней, и вероятность того, что она сообщила ему, в каком номере остановилась, составляла сто семь к одному. Эта догадка ввела меня в ступор, а когда оцепенение прошло, я почувствовал, как во мне вздымается гнев, подобно пене в большой кружке пива.

– Нед, – негромко спросила она, – вы знакомы с Бадом?

Бад посмотрел на меня тем недобрым взглядом, который не то говорит «иди в жопу», не то выражает превосходство. Я старался держаться невозмутимо – ради Джорди.

– Да, – это было все, что я произнес.

Она повела нас к столу в глубине, возле оркестра – к типичному длинному банкетному столу, – и после некоторых маневров мы с Бадом сели по обе стороны от нее.

– Бад, – сказала она, когда мы устроились, – и Нед, – она повернулась ко мне, затем снова к нему, – наверняка вы оба можете мне кое-что объяснить, причем я хочу знать правду, ведь именно за это я полюбила Аляску, а теперь прочла, что это не так. – Ей пришлось говорить громче, чтобы перекричать звуки «Литл Джус Куп»

Не замечая меня, Бад пустился в свои коронные разглагольствования о том, как два года провел с инуитами недалеко от Пойнт-Барроу, жевал моржовую кожу со старухами, спасался от полярных медведей и понял, что семьдесят два слова получается по самым скромным подсчетам. Затем он перешел на какой-то диалект, который, скорее всего, придумал на ходу, и одаривал Джорди лучезарной улыбкой, от которой меня тошнило, пока я не взял ее за локоть; тогда она повернулась ко мне, и у лжеэскимоса словно кость встала поперек горла.

– Мы называем его белым прахом, – сказал я…

Она подняла брови. Бад, сидевший с другой стороны от нее, с мрачным видом сметал с тарелки пищу, как голодный медведь. Он заткнулся впервые с того момента как пристал к нам.